или зарегистрируй аккаунт Рустории Укажи свой e-mail
Готово! Принимай от нас письмо
с паролем для входа на сайт.
14 декабря 2015
0
605

Книги старого дома.

Это огромное здание дышит, шумно и тяжело, почти вздыхает, медленно моргает маленькими, старчески сощуренными окнами, скрипит и сонно смотрит в пелену дождя.

Маленький белобрысый мальчик – расчёсанные мамой на пробор волосы встрёпаны и торчат вихрами – настороженно идёт по тёмным, уходящим ввысь коридорам, аллеям, аркам книжных шкафов, держа над головой фонарик, слабо освещающий ему путь, моргающий и грозящийся погаснуть.

Мальчик не боялся. Библиотека уже многие годы не работала, пустовала, медленно обращалась в пыль, истлевала и старилась. Никому не нужна была библиотека на окраине города. Никому не нужны были истрепавшиеся, потерявшие страницы, хранящие на себе следы тысяч и тысяч рук книги.

Но для мальчика книги оживали.

Они дышали, говорили, шелестели пожелтевшими страницами; они рассказывали свои истории, они жили.

Леса перекликались сотнями голосов, — высокими, низкими, визгливыми, взрыкивающими, сбивающимися, бархатистыми и размеренными – смотрели на мальчика тысячами пар глаз. Лес хрипло дышит в затылок, лес глядит прямо в глаза, лес подкрадывается сбоку, стелется темнотой, путает следы и меняет свой облик. Он манит, рычит, приглашает к себе и толкает в омут болота. Лес дик, неумолим и страшен, потому что он судит и милует, он не допускает неповиновения Закону Джунглей.

И серебро дождя звоном сабель, монист, браслетов сплетается, смехом звонким звучит, струнами – что тетива, до тонкого напева натянутая – да бубном бренчит, и в воздухе – душная южная ночь, пряная, терпкая, как вино, которого мальчик никогда не пробовал; и песня зовёт, песня увлекает за собой – не словом, а только звучанием своим диким, мятежным – на коня вскочи, пальцы в гриву нечёсаную запусти да сказке восточной отдайся, вдохни её с прогорклым дымом костров, с пьянящим ароматом жасмина и роз. От полок веяло тайной, волнующей, трепещущей, подобно ночным кострам, запрятанным во мгле, укутанным ею, рассыпанным янтарём по песчано-бархатной темноте.

Страницы шепчут, вздыхают, плетут сплетни, интриги, смеются. Здесь благоухают сады геральдических роз, здесь порхают веера дам, свистят шпаги, сходясь в смертельном, презрительном, гневном танце, здесь тенистые аллеи укрывают в своей сени влюблённых, здесь хранят свои тайны мрачные особняки. Сердце полнится нежностью и весной, поёт, расцветает.

Но вот в лицо – солёное дыхание океана, и пол из-под ног уходит, летит под вал, и кличут протяжно где-то под потолком – там, где его нет, там, где хребты облаков и небесная синь – чайки, и гремит нестройная песнь, пиратская песнь, – ещё по чарке, йо-хо! – и крепким элем в жилах – безотчётная отвага и смелось, и бездонная чёрная пропасть, вздымающаяся и опадающая ледяными волнами, скалящаяся безглазо и дико, бьющаяся о борт с титанической мощью, уже не страшна.

Ещё один поворот, аркой над головой – выгнутые дугой полки, и точно бы сразу стало теплей, будто кто-то одеялом укрыл, в руки кружку с чаем передал, нежно поцеловал в лоб; от корешков пахло выпечкой, корицей и землёй, только омытой дождём, книги – как ладони, меж пальцев солнце прячущие.

И не успел даже вдохнуть этого пыльного книжного лета – как сказка оборвалась, замолкла, и этот большой усталый дом притаился, замер, вдруг онемев и ослепнув, оставив мальчика одного на втором этаже.

Перед мальчиком была дверь. Большая, крепкая, с резными узорами по кайме дверь. Такие двери должны хранить какие-то тайны – так думал мальчик, касаясь рукой тёмного дерева, следуя пальцами по ветвлениям линий. Замка или отверстия для ключа не было, точно бы дом не боялся, точно бы знал, что уже никто не придёт, никто не попробует узнать его секреты, не захочет отворить тяжёлую дверь.

Но мальчик открыл дверь – и сразу же, не успев заглянуть в комнату, сделал шаг вперёд.

И тихий, ясный покой – ветром, изнутри овевающим грудь, смывающий тёплой волной тревогу и страх; дом точно бы выдохнул сонно и дремотно, прикрыл глаза.

А мальчик не мог поверить. Не мог поверить, что и сам он не уснул, как этот старый дом.

Он был в небольшой комнате, заставленной старыми столами, поломавшимися стульями и высокими, до потолка, шкафами с едва держащимися на петлях дверцами и без них. И везде, куда только можно было что-то поставить, положить, подвязать, подвесить, прибить, запрятать в ящик или облокотить о табуретку – маленькие, большие, развёрнутые во всю ширь и аккуратно уложенные в ряды, свисающие с потолка, укутанные во мрак и маяками рассеивающие тьму – обрывки, осколки, кусочки историй, легенд, романов, сказок. Крошечные ипостаси этих недостижимых миров – руку протяни и коснись, прижми к щеке, обними.

Палыми листьями – звериные следы на полу, в укромных уголках – кости, черепа, клыки, белеют отражением несуществующей луны, фосфоресцируются в её свете.

На стенах холодным блеском переливаются коллекции сабель всех мастей, ловят свет фонаря, вспыхивают огнём монисты, горят золотым шитьём платки, висят изогнутые рога – замена атаманам кубков.

Кружевной сливочно-бежевый платок с инициалами «J.E.» в уголке лежит, аккуратно сложенный, на маленьком столике, рядом – несколько писем, книжка с птицей на обложке и ноты, к столику приставлена тонкой работы трость.

В тёмном углу – просоленный морем старый сундук; рядом валяется прорыжевший якорь с оборванной цепью.

Под ногами рассыпаны хлебные крошки и хвоя, за стеклом стеллажа блестят глазурью пряничные наличники; из-под кресла выглядывают башмачки с золотыми пряжками; наискось комнаты лежит длинный фонарный столб, подле его ещё светящегося стеклянного домика для свечи — открытая коробка щедро присыпанного сахарной пудрой рахат-лукума; на подоконнике под колпаком нежно-алым рассветом цветёт роза, рядом стоит маленькая картонная коробочка с рядами дырок в боковых стенках; там же лежит разбитое зеркальце; ещё одно, большое, в тусклом золоте рамы, тёмное, мутное и точно бы утягивающее отражение в свою пустую черноту, стоит у стены, наполовину закрытое свисающим на него восточным ковром с тяжёлыми кисточками; в открытой шкатулке аккуратно сложены карманные часы на цепочке, перчатки, веер, скляночка с ярлыком, колода карт и недоеденное пирожное; на настенных крючках – коротенький красный плащ с капюшоном и кармашками, маленькие даже для детской ножки высокие сапожки и шляпа с пером, ослиный хвостик с розовым бантиком, бордово-золотой полосатый шарф, рядом на полке – пустая клетка с белыми пёрышками на дне, пара искусно выструганных палочек с узорами и рунами у рукояти.

И десятки, сотни прочих вещей – всех и не перечтёшь, не разглядишь в тусклом свете фонарей и свечей, — вокруг, над головой, под ногами; и только один крошечный круглый столик на трёх ножках и два кресла не завалены этими маленькими частичками книг. На столе – чайный сервиз на двоих человек, и крепкий янтарно-коричневый напиток ещё дымится в чашках и блюдечках, приглушённо-терпко источая аромат персиковых семечек, воробьиной возни в солнечной пыли, поздних яблок и кардамона.

И тогда мальчик понял, что его уже заждались.

Субботний Рамблер
Рекомендации
JPG, PNG, GIF (не более 2 Мб)
1000
Ctrl+Enter для публикации комментария
Подпишись на Русторию,
не будь злюкой.
Нажмите «Подписаться на новости», чтобы читать
новости Рустории в Вконтакте.
Вконтакте
Facebook
Twitter
Спасибо, я уже подписался на Русторию
Подпишись на Русторию,
не будь злюкой.
Нажмите «Подписаться на новости», чтобы читать
новости Рустории в Вконтакте.
Вконтакте
Facebook
Twitter
Спасибо, я уже подписался на Русторию
18+
|
ИнтернетТранспортРекламаТранспортСпортПутешествияЕдаПриродаПолитикаОружиеЭкономикаИсторияЗдоровьеМузыкаНаука