или зарегистрируй аккаунт Рустории Укажи свой e-mail
Готово! Принимай от нас письмо
с паролем для входа на сайт.
19 декабря 2015
1
434

мои литературные святки

6 АВГУСТА

Вот удивительный учёный, о котором говорят намного меньше, чем о каких-нибудь прикладных лингвистах. Хотя это несправедливо. Борис Михайлович Ляпунов, родившийся 6 августа 1862 года, выдвинул и защищал концепцию праславянского языка как континуума диалектов. То есть их совокупности, образующих на определенной территории непрерывную пространственную последовательность с минимальными отличиями между отдельными диалектами. В связи с таким подходом Ляпунов отвергал существование трёх языков каждой ветви славянства (празападнославянского и т. п. ). К праславянскому пространству Ляпунов применял принципы лингвистической географии.

Сложно объяснить, что такое общеславянское фонетическое объединение, которое называют второй палатизацией. Она проходила в период, когда праславянский язык не представлял собой целого, а был раздроблен на диалекты.

К примеру, заднеязычные k, g, h в южных и восточнославянских языках перешли совсем не в те звуки, в которые они оформились в западнославянских.

Так вот Ляпунов выдвинул гипотезу о том, что в новгородско-псковском диалекте, который, видимо, оторвался от общего массива раньше других, второй палатизации не было.

Долго не соглашались учёные признавать эту гипотезу. До тех пор, пока в 1966 году С. М. Глускина указала на данные живых северо-западных говоров, сохранивших лексемы без каких-либо следов второй палатизации.

Но подлинным подтверждением правоты Ляпунова явились вновь открытые новгородские берестяные грамоты, изученные академиком Зализняком. Он показал, что грамоты эти зафиксировали отсутствие эффекта второй палатизации..

Рад буду, если смог объяснить, в чём суть открытия великого русского лингвиста. Сам Ляпунов, скончавшийся 22 февраля 1943 года, был академиком АН СССР и Польской АН, членом-корреспондентом болгарской и чешской Академии наук.

Фамилия эта известная. Борис Михайлович был сыном знаменитого астронома Михаила Васильевича Ляпунова, братом математика Александра Михайловича и композитора Сергея Михайловича. Каждый оставил достойный след в своей отрасли.

***

Януш Корчак, погибший вместе с еврейскими детьми в Треблинке 6 августа 1942 года, весьма остроумно отозвался однажды о коммунистической идее: «Я уважаю эту идею, но это как чистая дождевая вода. Когда она проливается на землю, то загрязняется».

Вообще Корчак, родившийся 22 июля 1878 года, был весьма независимым в своих политических взглядах: не увлёкся ни сионизмом, ни идеей ассимиляции евреев.

Собственно, евреем он себя долго не ощущал. Он родился в ассимилированной еврейской семье и учился в Варшаве в русской гимназии. Поступил на медицинский факультет Варшавского университета, и в 1898 году ездил в Швейцарию, чтобы ближе познакомиться с педагогической деятельностью Песталлоци.

В 1905 году получает диплом врача. И в качестве врача принимает участие в русско-японской войне.

С 1907 по 1910 годы ездит по Западной Европе, знакомится с различными воспитательными учреждениями, стажируется, посещает детские приюты.

В 1911 году оставляет профессию врача и основывает знаменитый Дом сирот для еврейских детей на улице Крахмальной. Этим домом Корчак руководил (с перерывом на Первую Мировую) до конца жизни.

В Первую Мировую служил в дивизионном полевом госпитале русской армии. Работал врачом в приютах для украинских детей. Написал в Киеве книгу «Как любить ребёнка».

Во время советско-польской войны 1919-1920 годов Корчак в звании майора медицинской службы работал в военном госпитале в Лодзи.

Принимал участие в работе интерната «Наш дом» – детского дома для польских детей, где, как и везде, применял новейшие методы воспитания.

С приходом Гитлера к власти и ростом антисемитизма в Польше в Корчаке пробуждается еврейское национальное сознание. Он стал несионистским польским представителем в Еврейском агентстве в Палестине. Собирался туда переехать, чтобы изучить иврит. Но не смог из-за невозможности покинуть своих сирот.

После оккупации немцами Варшавы стал ходить по городу в форме польского офицера, которая ему принадлежала по праву. Однако в 1940 вместе с воспитанниками «Дома сирот» был перемещён в еврейское гетто. Там он, отдав все свои силы воспитанникам, добывал для них одежду и пищу.

Он отклонял любые попытки вызволить его из гетто, не считая возможным покинуть детей.

Так и оказался он вместе со своими сиротами в Треблинке, где пошёл со всеми в газовую камеру.

Каждый год 23 марта в Польше и в Белоруссии выпускается по воздушному шару в память об убитых в гетто Яноше Корчаке и его детях.

Его педагогические идеи оказали воздействие на советского педагога В. А. Сухомлникого.

Его художественная книга «Король Матиуш Первый» была любимой книгой в нашей семье.

Он был талантливым писателем и исключительно одарённым педагогом. По его книгам взрослые учатся говорить с детьми.

***

В ранние советские годы среди прочих, упразднённых потом литературных групп пользовалась известностью «Кузница». Я хорошо знал, быть может, последнего из живущих её членов – милого старичка, поэта Василия Васильевича Казина, родившегося 6 августа 1898 года. В «Кузницу» входила часть литераторов, отколовшихся от «Пролеткульта». Впрочем, стояла «Кузница» на твёрдой платформе советской власти, её участники полагали, что выражают взгляды и чаяния победившего пролетариата. Что не спасло от ареста и гибели таких её руководителей, как В. Кириллов и М. Герасимов. Сам Казин считал, что ему сказочно повезло. Совершенно случайно он оказался на одном фотоснимке с Лениным, где вождь подставляет плечо на субботнике под знаменитое бревно, много и по-разному обыгранное в анекдотах. Василий Васильевич был убеждён, что фотография спасла его от неминуемого ареста. Не помню, стихотворение, цикл, или даже поэму посвятил находчивый поэт чудодейственному фотоснимку. Но когда мы с ним сблизились, он рассказывал мне, что несколько раз был под дамокловым мечом из-за другой фотографии, где он снят с Есениным. Его вызывали, как он говорил, в ГПУ, он писал объяснения о своих связях с Есениным, а насчёт Ленина обещали проверить, не фотомонтаж ли этот снимок.

Это был радушный, деликатный и даже стеснительный старичок. О его стеснительности скажет такой факт. Мы ждали Василия Васильевича в гости, а он, чего никогда не делал, опаздывал. Причём ожидание затягивалось. Мы заволновались: подождём ещё немного, и обратимся в милицию. Начнём его искать. Но вот внизу хлопнула дверь лифта. Неужели Василь Васильевич? Он! «Господи, – говорим, – что случилось дорогой?» А случилась, оказывается как назвал это Казин, «неприятность». Он последним вошёл в метро, когда двери уже начали захлопываться. Захлопнувшись, они прижали подол его пальто. Ужас состоял в том, что двери линии, по которой ехал Василь Васильевич, теперь до самого конца открывались с противоположной стороны. Казин оказался в ловушке: если он не освободится, ему придётся описать круг. Василь Васильевич предпочёл никого не беспокоить, отказываясь занять свободное место, которое ему предлагали. Всё делал, чтобы на него не обращали внимание. Так и проехал.

Он познакомил меня с ныне покойным Борисом Александровичем Неверовым, сыном Александра Сергеевича, автора «Ташкент – город хлебный», одной из любимых книг моего детства. Александр Сергеевич умер в 1923 году, поэтому наследство его мало кого интересовало: советскую новь он написать ещё не мог. А пореволюционный быт ничего героического в себе не нёс. Много нам пришлось с Борисом Александровичем повозиться, чтобы напечатать постоянно отвергаемые рукописи.

И ещё одно знакомство, которым я обязан Василию Васильевичу. Чудесный человек, превосходный физик Данила Санников, сын Григория Александровича Санникова, тоже в прошлом поэта «Кузницы», пережившего многих и оставившего воспоминания о своей жизни. А Данила жизнь посвятил изданию наследия отца. Издаёт не только книги, но и книги друзей Григория Санникова, например, Андрея Белого. Публикует письма к отцу Бориса Пастернака. И главное – всё это делает за свой счёт.

Мне он объясняет, что как физик поездил по миру. Больше всего был в Японии. Скопились деньги, которые он с удовольствием тратит на поддержание памяти об отце.

А Василий Васильевич Казин прошёл через значительный период непечатания. Его не печатали, начиная с 1938 года и до самой смерти тирана. Напечатали в 1956 году поэму «Великий почин» – о коммунистических субботниках. Прочно, как видите, засела в нём эта тема. Ну, а за ней и книгу стихотворений.

Объяснил мне Казин, отчего была уничтожена «Кузница» – пролетарская, вроде, ячейка поэтов. Уничтожили, потому что все её члены привыкли ориентироваться на действующих вождей революции. И если у рапповцев был Авербах, племянник сестры Свердлова, одно время близкий Троцкому, но в другое – враг Троцкого и ориентирующий свою литературную группу на Сталина, то у «Кузницы» ничего подобного не было. Герасимов, например, после введения НЭПа в знак протеста вышел из компартии. Кириллов в том же 1921 году и по той же причине выходит из ВАППа и из «Кузницы». Позже оба спохватываются. Но поезд ушёл. Советами правит Сталин, которого они знают намного хуже, чем активных деятелей революции. Им такое знание стоило жизни. Остальным – годов забвения. А главное, как сказал мне Василий Васильевич Казин, скончавшийся 1 октября 1981 года, полюбить Сталина так же бескорыстно, как остальных, они не сумели.

7 АВГУСТА

Знаете, что больше всего меня изумляет в Блоке? Ему, как никому, удалось проникнуть в тайну творчества Пушкина.

Он проник в неё глубже всех, зафиксировав это в работе, которая обозначила в нём пушкиниста, на много голов выше любых других – от Белинского до Лотмана и от Набокова до Сергея Бочарова.

При этом я не беру под сомнение крупность названных фигур и ценность их штудий. Я просто хочу сказать, что даже они, великие, способны блуждать в иных вопросах, поднятых Пушкиным, или попросту заблуждаться. А Блок – нет, не способен.

Порукой тому – его речь «О назначении поэта», которую Блок прочитал совсем незадолго до собственной смерти в феврале 1921 года в 84-ю годовщину смерти Пушкина. Это там возникло счастливо найденное Блоком определение «весёлое имя Пушкин».

«Что такое поэт? – спрашивает Блок. – Человек, который пишет стихами? Нет, конечно. Он называется поэтом не потому, что он пишет стихами; но он пишет стихами, то есть приводит в гармонию слова и звуки, потому что он – сын гармонии, поэт».

А что такое сын гармонии, каковы его отличия? «Три дела возложены на него, – считает Блок: – во-первых – освободить звуки из родной безначальной стихии, в которой они пребывают; во-вторых – привести эти звуки в гармонию, дать им форму; в-третьих – внести эту гармонию во внешний мир. Похищенные у стихии и приведенные в гармонию звуки, внесённые в мир, сами начинают творить своё дело. «Слова поэта суть уже его дела»»

Последняя цитата, которую приводит Блок – пушкинская. Так Пушкин по рассказу Гоголя ответил на стихи Державина: «За слова меня пусть гложет, За дела сатирик чтит». «Державин не совсем прав, – передаёт Гоголь Пушкина: – слова поэта уже суть дела его». «Пушкин прав», – заключил свой рассказ Гоголь.

Жаль, если кому-то этот спор покажется схоластическим. По Пушкину, Гоголю и Блоку слово поэта таит в себе похищенные у стихии и приведённые в гармонию звуки. Потому оно и дело поэта. Слова поэта образуют гармонию, живут в ней, ею руководствуются.

Помните у Мандельштама: «Останься пеной Афродита, И слово в музыку вернись…». Но так будет только в том случае, если «обретут мои уста Первоначальную немоту», о чём мечтает поэт. Не хочет приводить в гармонию –«музыку» звуки, которые пребывают в родной безначальной стихии. Не хочет творить. Хочет молчать. О чём и говорит название его стихотворения «Silentium», то есть «Молчание».

А Блок разворачивает перед нами творческую методу Пушкина во всём её многоцветье. Мы помним, что на поэта (Пушкина) возложено три дела.

«Первое дело, которого требует от поэта его служение, – бросить «заботы суетного света» для того, чтобы поднять внешние покровы, чтобы открыть глубину. Это требование выводит поэта из ряда «детей ничтожных мира».

Бежит он, дикий и суровый,

И звуков и смятенья полн,

На берега пустынных вола,

В широкошумные дубровы.

Дикий, суровый, полный смятенья, потому что вскрытие духовной глубины так же трудно, как акт рождения. К морю и в лес потому, что только там можно в одиночестве собрать все силы и приобщиться к «родимому хаосу», к безначальной стихии, катящей звуковые волны».

«Таинственное дело совершилось: покров снят, глубина открыта, звук принят в душу, – констатирует Блок. – Второе требование Аполлона заключается в том, чтобы поднятый из глубины и чужеродный внешнему миру звук был заключен в прочную и осязательную форму слова; звуки и слова должны образовать единую гармонию. Это – область мастерства. Мастерство требует вдохновения так же, как приобщение к «родимому хаосу»».

И вот «наступает очередь для третьего дела поэта: принятые в душу и приведенные в гармонию звуки надлежит внести в мир. Здесь происходит знаменитое столкновение поэта с чернью».

Ну, напоминать о том, что Пушкин и Блок имели в виду под «чернью» не безграмотное простонародье вряд ли стоит. Чернь – это вечно мешающая поэту посредница между ним и читателем. Она вводит цензуру, она пытается перетолковывать слова поэта в нужном ей духе.

Итак, в чём же секреты пушкинского мастерства? Прежде всего, в том, чтобы, уметь отрешиться от суетных дел, ради того чтобы расслышать стихийные ритмы, готовые к преобразованию в гармонию. Реформируя их в гармонию, оттачивая их гармоническое совершенство, поэт вносит гармонию в мир, где чаще всего встречает сопротивление черни – чиновничества, как совершенно очевидно именует её Блок: «Любезные чиновники, которые мешали поэту испытывать гармонией сердца, навсегда сохранили за собой кличку черни. Но они мешали поэту лишь в третьем его деле. Испытание сердец поэзией Пушкина во всем её объёме уже произведено без них».

Ну, и почему я считаю такую трактовку пушкинского дела лучшей в русской пушкинистике? А потому что вдумывание в три возложенных на Пушкина дела универсально для разбора любого его произведения. Именно следование в данном случае за Блоком приведёт нас к простым и очевидным истинам, о которых он говорит: «Никаких особенных искусств не имеется; не следует давать имя искусства тому, что называется не так; для того чтобы создавать произведения искусства, надо уметь это делать».

Причём обратите внимание: Блок даже не упомянул «Пророка» – пушкинского стихотворения, чей герой, с лёгкой руки Владимира Соловьёва, был объявлен «идеальным образом истинного поэта и его сущности и высшем призвании». Блок не упомянул «Пророка», потому что операция, описанная Пушкиным, не оставляет сомнения в том, что «шестикрылый Серафим» заменяет герою стихотворения человеческие органы на внечеловеческие.

Ну, а, лишившись «трепетного» человеческого сердца, получив «жало мудрыя змеи» взамен «грешного» («и празднословного и лукавого») человеческого языка, пушкинский герой утрачивает те самые связи с человечеством, без которых не может не обойтись ни один поэт! Да и миссия его – говорить не от себя, а от того, чьей волей он исполнился! Тогда как Пушкин многажды подчёркивал, что всегда говорит от себя, пишет о себе и для себя!

Пушкин не признавал учительство, нравоучение миссией искусства, потому и проигрывают с его анализом те, кто извлекает из его творчества так называемые «уроки». Помню, как на одной из защит диссертаций вызвал возмущение в зале своим вопросом, обращённым к соискателю: с чего он взял, что Пушкин наделил персонажа собственной чертой? Побывал на спиритическом сеансе?

Боже, что тут началось! Председательствующий уже хотел объявить моё поведение хулиганскими. И тогда я зачитал самого Пушкина, о том, что, по его мнению, нужно драматическому писателю. «Философию, – начинает перечислять Пушкин, – бесстрастие, государственные мысли историка, догадливость, живость воображения, никакого предрассудка любимой мысли. Свобода». Что же такое «бесстрастие» как нежелание драматурга вмешиваться в повествование на чьей угодно стороне? И что значит: никакого предрассудка любимой мысли? А то и значит, что не должен драматург сам себе подыгрывать. С чем непременно должен сообразовываться драматический писатель в своём произведении? Разумеется, с той философией, которая отличала реконструированную им эпоху, и с той историей, преподнесённой им не в легендарной, а в государственной упаковке, которая, кстати, и изгоняет предрассудок твоей любимой мысли. Ну, а что до догадливости, живости воображения, то они и помогут внести драматургу гармонию в мир. Вот какие законы признавал над собой драматический писатель Пушкин, патетически называя их: «Свобода» и даже особо подчёркивая это название!

Увы, по моему мнению, большинство прошлых и нынешних прочтений Пушкина восходит именно к «Пророку». Пушкина делают кем угодно: философом, социологом, историком, даже (особенно в последнее время) религиозным проповедником. Но только не поэтом, чьи художественные тексты призваны пробуждать в человеческих душах чувства добрые. К сожалению, верное прочтение Пушкина Блоком оказалось неуслышанным. Или скажем осторожней: прослушанным вполуха!

А между тем, выступая перед смертью с речью о Пушкине, Блок говорил и о том, к чему долго шёл своём творчестве, что преодолевал порой мучительно. Вот какие вещи ему приходилось преодолевать:

Ты оденешь меня в серебро,

И когда я умру,

Выйдет месяц – небесный Пьеро,

Встанет красный паяц на юру.

Мёртвый месяц беспомощно нем,

Никому ничего не открыл.

Только спросит подругу – зачем

Я когда–то её полюбил?

В этот яростный сон наяву

Опрокинусь я мёртвым лицом.

И паяц испугает сову,

Загремев под горой бубенцом…

Знаю – сморщенный лик его стар

И бесстыден в земной наготе.

Но зловещий восходит угар –

К небесам, к высоте, к чистоте.

Сколько нужно было приложить усилий, чтобы высвободиться от символистской чепухи, чтобы бросить играть в поэзию, чтобы, скончавшись 7 августа 1921 года (родился 28 ноября 1880-го), предъявить миру внушительный патент на бессмертие, которое вечно несёт в себе живая человеческая поэзия:

Есть минуты, когда не тревожит

Роковая нас жизни гроза.

Кто-то на плечи руки положит,

Кто-то ясно заглянет в глаза…

И мгновенно житейское канет,

Словно в тёмную пропасть без дна…

И над пропастью медленно встанет

Семицветной дугой тишина…

И напев заглушённый и юный

В затаённой затронет тиши

Усыплённые жизнию струны

Напряжённой, как арфа, души.

***

Константин Константинович Случевский, родившийся 7 августа 1837 года, поначалу заинтересовал своими стихами Тургенева и особенно Аполлона Григорьева, который написал восторженную статью, предрекая новому поэту большое будущее. Однако критики так называемого демократического лагеря Добролюбов. Курочкин, Минаев отнеслись к стихам Случевского куда прохладней. Достаточно сказать, что, прочитав критиков, Случевский бросил службу в Академии Генерального штаба, подал в отставку и уехал за границу.

Он слушал лекции в Сорбонне, изучал естественные науки и философию в университетах Германии, получил степень доктора философии.

Через 10 лет вернувшись в Россию, он и не подумал печатать свои стихи. Много разъезжая по северу и северо-западу России в свите великого князя Владимира Александровича (Случевский имел чин камергера), он описал эти поездки в очерковых книгах «По северу России. Путешествие Их Имп. высоч. вел. кн. Владимира Александровича и вел. княгини Марии Павловны» и «По северу-западу России».

И только с начала 70-х годов поэт снова начал печатать свои стихи (сперва под псевдонимом).

Одиннадцать лет (1891-1902) Случевский был главным редактором официальной газеты «Правительственный вестник». В последние годы жизни был членом Учёного комитета Министерства народного просвещения, был гофмейстером двора (эта придворная должность и чин 3 класса).

За 10 лет (1890-1900) он выпустил четыре поэтических сборника, пять книг прозы, книги северных очерков, поэмы, драматические сцены в стихах.

Он поселяется в свой усадьбе под Нарвой, – в «Уголке», где по воспоминаниям разводит чудесный сад и пишет книгу стихов, которую назвал «Песни из “Уголка”».

Последним своим стихам он вполне осознано даёт названия «Загробные песни».

Вот одна из песен:

И я предстал сюда, весь полн непониманья…

Дитя беспомощное… чуть глаза открыв,

Я долго трепетал в неясности сознанья

Того, что я живу, что я иначе жив.

Меня от детских лет так лживо вразумляли

О смерти, о душе, что будет с ней потом;

При мне так искренно на кладбищах рыдали,

В могилы унося почивших вечным сном;

Все пенья всех церквей полны такой печали,

Так ярко занесён в сердца людей скелет, –

Что с самых ранних дней сомненья возникали:

Что, если плачут так, – загробной жизни нет?!

Нет! надо иначе учить от колыбели…

Долой весь тёмный груз туманов с головы…

Нет, надобно, чтоб мы совсем светло глядели

И шествовали в смерть, как за звездой волхвы!

Тогда бы верили мы все и безгранично,

Что смерть – желанная! что алые уста

Нас зацеловывают каждого, всех, лично, –

И тайна вечности спокойна и проста!

Так на исходе собственной жизни (он умер 8 октября 1904 года) Случевский оказался на пороге нового модернистского течения, которое воспевало блаженство смерти. Течение это образовали старшие символисты, оказавшиеся прямыми наследниками Случевского.

А с другой стороны, современник К. Льдова, Н. Минского, К. Фофанова, А. Апухтина, М. Лохвицкой, Константин Константинович и примыкал к ним, дописывая вместе с ними картину уходящей русской поэзии, запечатлённой такими её представителями, как Фет или Тютчев. Но в отличие от всех своих современников Случевский не то что не скрывал, но даже отчасти демонстративно подчёркивал такую черту характера своего творчества как цинизм. А, демонстрируя её, оказывался в межумочном пространстве:

Я лежу себе на гробовой плите,

Я смотрю, как ходят тучи в высоте,

Как под ними быстро ласточки летят

И на солнце ярко крыльями блестят.

Я смотрю, как в ясном небе надо мной

Обнимается зелёный клен с сосной,

Как рисуется по дымке облаков

Подвижной узор причудливых листов.

Я смотрю, как тени длинные растут,

Как по небу тихо сумерки плывут,

Как летают, лбами стукаясь, жуки,

Расставляют в листьях сети пауки…

Слышу я, как под могильною плитой,

Кто-то ёжится, ворочает землей,

Слышу я, как камень точат и скребут

И меня чуть слышным голосом зовут:

«Слушай, милый, я давно устал лежать!

Дай мне воздухом весенним подышать,

Дай мне, милый мой, на белый свет взглянуть,

Дай расправить мне придавленную грудь.

В царстве мёртвых только тишь да темнота,

Корни крепкие, да гниль, да мокрота,

Очи впавшие засыпаны песком,

Череп голый мой источен червяком,

Надоела мне безмолвная родня.

Ты не ляжешь ли, голубчик, за меня?»

Я молчал и только слушал: под плитой

Долго стукал костяною головой,

Долго корни грыз и землю скрёб мертвец,

Копошился и притихнул наконец.

Я лежал себе на гробовой плите,

Я смотрел, как мчались тучи в высоте,

Как румяный день на небе догорал,

Как на небо бледный месяц выплывал,

Как летели, лбами стукаясь, жуки,

Как на травы выползали светляки…

И здесь он, неплохой мастер стиха, много знающий и умеющий в поэзии, оказался предтечей всё того же модернизма.

8 АВГУСТА

Не могу сравнить с чем-либо подобным. Подумал о «Голосе Америке». Но вспомнил, что его я слышал ещё в 1949 году в смоленской деревне. У дяди был большой ламповый приёмник, и каждое утро часов в 6-7 утра он его включал. Слышимость была прекрасной. Даже по сельсоветовскому телефону связь была хуже. Мы с дядей Гришей слушали последние известия, потом какие-нибудь комментарии на политические темы. Иногда даже музыку или какие-нибудь стихи. Словом, к 8-и, когда дяде Грише было пора вставать и собираться на работу, приёмник был уже выключен с непременным дядиным напутствием: «Умеют врать, собаки!»

О том, что я никому не должен был говорить об этой утренней нашей с дядей зарядке, я был, разумеется, предупреждён. Но у дяди Гриши было столько всего, о чём нельзя было говорить незнакомым, что ни я, ни мои двоюродные братья – дядигришины сыновья, вообще предпочитали не выносить из дому никакой соринки.

Так с чем же это сравнить? Получается, не с чем. В Москве я сидел за круглым нашим столом, который был и обеденным и моим письменным, делал уроки и одновременно прислушивался к чёрной тарелке репродуктора. Сейчас сам удивляюсь: как одно не мешало другому? Сейчас мне любой посторонний шорох мешает, нервирует. А тогда удавалось удерживать внимание и на том, и на этом. Видно, детские нервы эластичнее взрослых.

Какой именно урок я готовил, не помню. Помню только, что ничего трудного в нём не было. Кажется, я решал какую-то задачу по физике. Решал легко, не слишком над ней задумываясь, и всё больше втягиваясь сознанием туда, в мир репродуктора, который рассказывал историю о том, как складывались отношения между мальчиком и девочкой. Их, как магнитом, тянуло друг к другу. Сперва робко, потом смелее они обращались друг к другу, пока не поняли, что каждый уже не может без другого. Особенно прояснила это их недолгая разлука. Особенно сплотила поездка зимой на ночной электричке на дачу к родственнице девочки, у которой были ключи от московской её квартиры, которые она, девочка, забыла, захлопнув дверь. Жутковато стало за ребят, особенно, когда им нужно было пройти вдоль компании парней. Здесь я уже сам ощущал себя этим мальчиком: «Как я буду драться, если обидят любимую!» Обошлось. Парни оказались с добрым юмором. А дальше? А дальше каникулы. Девочка уехала из города. Потом приехала, но мальчик ощущает, что она уже не с ним, что у неё кто-то есть. Она и не собирается ему врать. Она его знакомит с другим парнем постарше, который ей сейчас нравится. А он как же? А он – воспитанный человек. Но хватает его ненадолго. Он ведь любит её, любит! И не хочет огорчать? Но, кажется, не огорчает тем, что потихоньку начинает исчезать из её жизни. Исчез. Она уехала с мужем на Север. Написала ему, чтобы пришёл проводить. Он пришёл – проводил. И уходит из её жизни навсегда, уговаривая себя, что ничего не случилось, что это обычное дело, когда девушка выходит замуж.

О сколько боли! И кто её перенёс – я или он? Я ведь не заметил, что прожил его жизнью. По радио сказали, что рассказ называется «Голубое и зелёное» и что читал его артист Александр Михайлов. Но чей это рассказ? Я не разобрал.

Я потом многим его пересказывал. Никто его не читал. Пересказал своей невесте. Она очень заинтересовалась. Но узнали мы имя автора, когда уже поженились. В букинистическом рядом с домом я вдруг увидел небольшую книжечку. «Называлась «Голубое и зелёное». Автор Юрий Казаков. Я её тут же схватил. И дома мы с женой только что вслух её не читали. Очень нам понравились рассказы этого писателя. Жене ещё полюбился рассказ о собаке «Арктур – гончий пёс».

А потом я познакомился с ним лично. Он, родившийся 8 августа 1927 года, приходил иногда в «Литературную газету». И, надо сказать, знакомство меня разочаровало. Тончайший лирик оказался грубым матерщинником. Впрочем, об этом хорошо написал Евтушенко:

Комаров по лысине размазав,

Попадая в топи там и сям,

Автор нежных, дымчатых рассказов

Шпарил из двустволки по гусям.

И грузинским тостам не обучен,

Речь свою за водкой и чайком

Уснащал великим и могучим

Русским нецензурным языком.

В темноте залузганной хибары

Он ворчал, мрачнее сатаны,

По ночам – какие суки бабы,

По утрам – какие суки мы.

А когда храпел, ужасно громок,

Думал я тихонько про себя:

За него, наверно, тайный гномик

Пишет, нежно пёрышком скрипя.

Но однажды ночью тёмной-тёмной

При собачьем лае и дожде

(Не скажу, что с радостью огромной)

На зады мы вышли по нужде.

Совершая тот обряд законный,

Мой товарищ, спрятанный в тени,

Вдруг сказал мне с дрожью незнакомой:

«Погляди, как светятся они!»

Били прямо в нос навоз и силос.

Было гнусно, сыро и темно.

Ничего как будто не светилось

И светиться не было должно.

Но внезапно я увидел, словно

На минуту раньше был я слеп,

Как свежеотёсанные брёвна

Испускали ровный-ровный свет.

И была в них лунная дремота,

Запах далей северных лесных

И ещё особенное что-то,

Выше нас, и выше их самих.

А напарник тихо и блаженно

Выдохнул из мрака: «Благодать…

Светятся-то, светятся как, Женька!» –

И добавил грустно: «Так их мать!..»

Нет, я так благостно живого Казакова не воспринял. Я поражался его беспрерывному мату. Его малому интересу к людям. Он не был похож на застенчивого человека. Но на людей, с которыми его знакомили, почти не реагировал. Оживлялся только, если новый знакомый был из пьющих и доставал бутылку из портфеля. Мы её выпивали быстро, и оказывалось, что знаменитое русское «а поговорить?» не для Казакова. Допив водку, он уходил, не тратя времени на разговоры.

Собственно, почти все свои рассказы он написал до нашего знакомства. Он любил Север, ежегодно туда ездил, писал «Северный дневник», но мне дневник не нравился.

Я знал, что однажды его выпустили во Францию. Он собирал там материал для книги о Бунине – любимом своём писателе. Но книгу не написал, и об этой поездке никогда при мне не рассказывал.

Жил он в подмосковном Абрамцеве, где купил дом на гонорар от перевода на русский казахского романа А. К. Нурпеисова «Кровь и пот». Сперва приезжал в Москву, потом стал жить там безвылазно, выходя утром к магазину и выпивая водку вместе с местными мужиками.

Как хорошо сказал о нём Нагибин, «его будто нарочно выдерживали в абрамцевской запойной тьме».

Его любил Паустовский. Благодаря нему Казакова перевели на Западе. Дали в Италии Дантовскую премию.

Но всё это было давно. Премия, например, в 1970-м. А Казаков прожил после этого ещё 12 лет. (Умер 29 ноября 1982.) Почти не печатаясь.

Много лет прошло после его смерти, когда я решил перечитать его рассказы, благо книг Казакова у меня накопилось много.

И вот произошло то, чему не перестаю удивляться до сих пор, – они мне не понравились. И «Голубое и зелёное», и «Тедди», и «Арктур – гончий пёс», и «Плачу и рыдаю», и «Во сне ты тихо плакал», – словом ничего не понравилось!

Бросилось в глаза то, что прежде не бросалось: его подражательность: то его заносит в ритм Льва Толстого, то почти откровенное слизывание пейзажа у Ивана Алексеевича Бунина.

А главное: как же я не замечал раньше затянутости этой небольшой в общем-то прозы. Ёмкости, ёмкости ей не хватает – вот чего!

***

Юрий Николаевич Говоруха-Отрок был очень интересным человеком.

Ещё в гимназии он находится под влиянием революционных демократов – Чернышевского, Писарева, Добролюбова. Позже он со стыдом вспоминал свои юношеские увлечения, называл бывших своих кумиров «не отпетыми мертвецами».

В семидесятых было модно так называемое «хождение в народ». Юрий Николаевич посетил несколько сходок этих «народников». И хотя ими всё и ограничилось, по прибытии в Петербург Говоруха-Отрок был арестован и посажен в Петропавловскую крепость. Состоялся так называемый процесс 193, на котором Говоруху-Отрока оговорили, якобы он хотел ударить ножом какого-то жандармского полковника. Его приговорили к ссылке, но зачли срок пребывания в крепости и выпустили на свободу.

В Петербурге Говоруха-Отрок сблизился с Михайловским и с его «Отечественными записками», где напечатал несколько статей.

В начале 80-х годов он дебютирует как прозаик в петербургских журналах «Слово» и «Вестник Европы». В своих прозаических вещах он довольно резко отзывается о народовольческом движении.

Он живёт в Харькове, где надолго (1881-1889) становится сотрудником газеты «Южный край».

Здесь он провозглашает себя сторонником литераторов, с которыми познакомился ещё в тюрьме: Данилевского, Страхова, Аполлона Григорьева.

На харьковского литератора обратили внимание. Позвали в Москву. С ноября 1889 года он становится ведущим литературным и театральным обозревателем газеты «Московские ведомости».

«Говоруха, – писал близко знавший его литератор, – был прежде всего – до мозга костей православный. Не в какие-нибудь социальные строи верил он, не в программы, а в Бога. Как православный – он был монархист, убеждённый, искренний. Как православный же, он имел ряд требований к личности, конечно, не представляющих ничего общего с тою беспорядочною распущенностью, которую нынче выдают за её свободу. Как православный, Говоруха любил народ за его веру, за его христианскую выработку».

Да, отныне Говоруха-Отрок исходил из постулата, что «лишь в лоне Церкви возможно правильное развитие общества».

Любопытно, что знаменитая фраза Короленко о том, что человек создан для счастья, как птица для полёта», является полемическим ответом Говорухе, утверждавшему, что «человек существует не для счастья» и «жизнь его есть подвиг страдания и искупления».

«Чтобы касаться отрицательных явлений жизни, – утверждал Ю. Н. Говоруха-Отрок, – художник сам должен сознавать свои человеческие несовершенства, должен сам иметь христианское настроение, которое есть только одно: настроение кающегося мытаря… Гордому, высоко ценящему себя человеку трудно и невозможно поставить себя на одну доску с злодеем, безумцем, отщепенцем или с жалким бродягой, отверженцем общества, с уличным вором, с проституткой, трудно пережить их жизнь, переболеть их язвами, перестрадать их страданиями; трудно признать их равными себе людьми и своими братьями».

Как видим, христианское понимание жизни было главным для Говорухи, который судил произведения своих современников (Льва Толстого, например), исходя из такого понимания.

Говоруха-Отрок оставил очень интересные воспоминания «Тюрьма и крепость», которые давно пора переиздать.

Неплохо было бы переиздать и очень интересный труд Говорухи-Отрока – его книгу «Тургенев», которая не похожа ни на один из бесчисленных анализов писателя. Умер Говоруха-Отрок в 46 лет – 8 августа 1896 года. (Родился 29 января 1850-го).

9 АВГУСТА

Выдающийся пушкинист Лев Борисович Модзалевский родился 9 августа 1902 года. Он был замечательным архивистом, открыл и описал некоторые бумаги известных учёных, которые считались безвозвратно утраченными.

Он научно описал рукописи Пушкина и Ломоносова. Его книги «Рукописи Пушкина в собрании Государственной Публичной библиотеки в Ленинграде» (1929), «Разговоры Пушкина» (совместно с С. Я. Гессеном – 1929), «Рукописи Пушкина, хранящиеся в Пушкинском Доме. Научное описание» (совместно с Б. В. Томашевским – 1937) являются крупнейшим вкладом в отечественную пушкинистику.

Должно быть, он вырос бы в учёного не меньшего ранга, чем его отец, Б. Л. Модзалевский, член–корреспондент АН СССР, автор комментариев к собраниям сочинений Пушкина.

Но, увы. В 1947 году Л. Б. Модзалевский защитил докторскую диссертацию, готовился работать в Пушкинском Доме. Но 26 июня 1948 года был сброшен из поезда Ленинград-Москва и обнаружен мёртвым в районе станции Вышний Волочок.

***

Тяжело читать такое стихотворение:

Что чувствовала я в минуту роковую,

И сколько я в тот час перестрадала –

То знает Бог, то знает это сердце!

Казалось, всё во мне убито было;

Способность лишь страдать одна мне оставалась –

Способность жалкая! Я все пережила…

Я думаю, что самый смерти час

Не может быть труднее и ужасней.

Смерть – что она? Покой, забвенье, сон,

Блаженство, может быть… а в ту минуту

Ни умереть и ни уснуть я не могла!

О чём оно? О страдании, конечно. Но о таком, что похуже смерти. Что не сравнится со смертью, которая куда желанней, чем вот это навалившееся страдание.

Что ж. Отнесёмся к таким стихам более чем серьёзно. Их автор – Юлия Валериановна Жадовская родилась инвалидом без кисти левой руки и с тремя пальцами на правой.

Блистательно образованная, она обратила на себя внимание П. М. Перевлесского, бывшего семинариста, преподававшего ей русскую словесность. Впоследствии Перевлесский станет профессором Александровского лицея, но сейчас он полностью материально зависит от отца Юлии Жадовской. Отец понимает, что молодой учитель и ученица влюбились друг в друга, и всё делает, чтобы помешать браку дочери с семинаристом. Дочь покорилась воле отца, добавив к физическому недугу сердечный, – до самой своей смерти 9 августа 1883 года она не переставала любить Перевлесского. Родилась 11 июля 1824 года.

***

Исай Калистратович Калашников, родившийся 9 августа 1931 года в бурятском селе, был самородком. После пятого класса школы ушёл работать пастухом, вальщиком и сплавщиком леса, плотником, токарем.

Но после того, как опубликовал первый рассказ, был взят сотрудником газеты «Бурят-Монгольский комсомолец». Среднее образование получил в вечерней школе.

В 1959 опубликовал первый роман «Последнее отступление» о гражданской войне в Бурятии. Почти сразу же пишет и публикует повести «Подлесок» и «Через топи». Калашникова принимают в Союз писателей.

И посылают на Высшие литературные курсы при Литинституте. Закончив их, он был избран ответственным секретарём правления Союза писателей Бурятской АССР.

В 1978 году издал роман «Жестокий век».

Увы, он умер рано, не достигнув 50-и: 30 мая 1980 года. В Бурятии чтят его память. В его родном селе Шаралдае открыт дом-музей, перед которым установлен бюст писателя.

Субботний Рамблер
Рекомендации
Познакомлюсь с парнем/мужчиной от 18 и до 55 лет для взаимной мастурбации по web-камере и реального секса без обязательств и строго анонимно! Мой Ник SofySunnyRay на сайте http://HBA3L.TK
JPG, PNG, GIF (не более 2 Мб)
1000
Ctrl+Enter для публикации комментария
Подпишись на Русторию,
не будь злюкой.
Нажмите «Подписаться на новости», чтобы читать
новости Рустории в Вконтакте.
Вконтакте
Facebook
Twitter
Спасибо, я уже подписался на Русторию
Подпишись на Русторию,
не будь злюкой.
Нажмите «Подписаться на новости», чтобы читать
новости Рустории в Вконтакте.
Вконтакте
Facebook
Twitter
Спасибо, я уже подписался на Русторию
18+
|
ИнтернетТранспортРекламаТранспортСпортПутешествияЕдаПриродаПолитикаОружиеЭкономикаИсторияЗдоровьеМузыкаНаука