или зарегистрируй аккаунт Рустории Укажи свой e-mail
Готово! Принимай от нас письмо
с паролем для входа на сайт.
27 февраля 2014
2
991

Родовые травмы истории и неосоветская инерция

История и политика на современном постсоветском пространстве связаны самым тесным образом и некоторые вопросы этих противоречивых взаимоотношений между историческим знанием и различными формами политического участия уже успели привлечь внимание как многочисленных профессиональных историков, так и втянутых в процесс обсуждения разного рода активистов.
Диапозон оценок относительно взаимоотношений между историей как наукой и политикой отличается значительным разнообразием. Одни авторы склонны культивировать мнение о том, что истории, в особенности – академической истории необходимо оставаться в стороне от политики. В противном случае академическое измерение истории неизбежно разрушается и размывается, а сама история утрачивает статус науки и превращается в одно из многочисленных устройств и орудий, который используются политическими элитами в целях неизбежной политической борьбы. Подобное политическое услужение истории многократно актуализируется в новых или относительно новых транзитных государствах, которые только строят свою государственность и не обладают при этом ни значительной политическим опытом, ни государственной традицией. Другим авторам подобная ситуация кажется не только нормальной и неизбежной, но и вполне правильной и естественной. Они охотно готовы встать на службу государству, оправдывая свой выбор высокими материями как то, патриотизм, служение нации, ответ клеветникам и фальсификаторам.
Две подобные точки зрения на историю в полной мере нашли свое отражение в развитии постсоветских историографии как в России, так и в Украине, но в первой историческая наука в большей степени оказалась зависимой от политической ситуации, конкретной обстановки и внешней, не совсем благоприятной, конъюнктуры в то время как во второй историография была поставлена на службу строительства нации и независимой украинской государственности. В принципе, обе эти позиции в силу тех или иных предпочтений можно как отвергать, так и принимать, тем не менее, их следует рассматривать как две универсальные модели развития отношений исторической и политической сферы в транзитных обществах. В подобной ситуации, суммируя основные направления в развитии постсоветских историографий и исторических дискуссий, следует, вероятно, выделить несколько болевых точек, которые не только отражают основные тенденции и закономерности в развитии и функционировании исторического знания, но и основные векторы расхождения между российской и украинской моделями исторического знания в транзитных обществах.
Этих условных камней преткновения несколько, а именно: проблемы ранней истории Восточной Европы или национально-государственная принадлежность Древнерусского государства – Киевской Руси; средневековая история того пространства, которое позднее стало Московским Государством; роль Российской империи в русской и украинской истории; проблемы формирования и развития образов исторических и политических Других; место Советского Союза в схемах национальной истории; проблемы формирования современных модерновых наций и соответственно роль национализма.
Итак, следует остановится на каждой из обозначенных проблем детально.
Проблемы ранней истории Восточной Европы или национально-государственная принадлежность Древнерусского государства – Киевской Руси традиционно вызывает значительные противоречия и споры между российскими и украинскими историками, которые стремятся интегрировать этот этап в большие интегральные версии национальных историй. С другой стороны, стратегии подобных интеграций в России и в Украине самым радикальным образом отличаются. В российской историографии история Древней Руси не стала составным элементом истории в контексте национальной истории, она нередко пишется и воспринимается в системе координат политической или социально-экономической истории и поэтому, российские историки не выводят современную российскую государственность из столь хронологически отдаленной исторической эпохи. В украинской историографии, начиная со школы М. Грушевсьского, за исключение советской украинской исторической науки, сложилась иная ситуация: период Киевской Русии воспринимался и воображался как ранний, отправной, начальный этап украинской национальной истории.
Средневековая история того пространства, которое позднее стало Московским Государством в современной российской и украинской историографиях рассматривается, воображается и интерпретируется примерно в той же системе координат и с аналогичных методологических и теоретических позиций как и история Киевской Руси. Примечательно, что для украинской и для российской историографии практически в одинаковой степени характерно стремление использовать язык жертвы. Нарративы жертвенности, но и одновременно славной истории, развитой государственной традиции, которая стала жертвой агрессивных соседей в значительной степени характерны для украинской и российской историографии – в первой Украина становится жертвой со стороны польских, венгерских и московских соседей, а во второй русская государственность фигурирует как жертва монголо-татарской агрессии.
Роль Российской империи в русской и украинской истории вызывает значительные расхождения и противоречия в современных историографиях России и Украины. Примечательно, что в украинской и российской историографиях Империя подвергнута значительной, но диаметрально противоположной идеализации. Если многие российские историки, особенно – представители неакадемической историографии, идеализируют империю, рассматривая ее в качестве наивысшего момента в развитии российской государственности, то в украинской историографии доминируют диаметрально противоположные тенденции. В украинской историографии, как в академической, так и в политической националистической традиции Российская Империя фигурирует едва ли не в стиле ленинского определения «тюрьмы народов», а внимание акцентируется на репрессивной составляющей в истории украинской нации.
Проблемы формирования и развития образов исторических и политических Других также играет не последнюю роль в развитии украинской и российской историографии. Образы Других в этих исторических традициях чрезвычайно различны, хотя механизмы их формирования не отличаются особым разнообразием. На статус Других как в украинской, так и в российской историографии претендуют исторические соседи России и Украины. В формировании Других в наибольшей степени, конечно, преуспели украинские историки, точнее – политические течения национал-романтической направленности, усилиями которых формировались негативные образы поляков, венгров и русских. Подобная демонизация была вполне естественной и неизбежной, если принять во внимание, что украинская государственная традиция и политические устремления в негосударственный период подавлялись или сталкивались с неприятием и оппозицией именно со стороны этих групп. Российская историография, в отличии от украинской, наоборот, сталкивалась и продолжает сталкиваться со значительными трудностями в деле формирования образов Других. Эти сложности были связаны с деформационными тенденциями в развитии русской нации и идентичности, которая была основана на некой внеисторической и мессианской роли, которую русской нации приписывали русские интеллектуалы. Подобный мессианизм сыграл чрезвычайно негативную роль в развитии русской идентичности, форматоры и теоретики которой оказались просто не в состоянии отделить Свое от Чужого и Другого. Поэтому русская идентичность развивалась как дефектная.
Место Советского Союза в схемах национальной истории в России и в Украине также радикально разнится. Российские историки или, как минимум, их значительная часть склонны в позитивном плане идеализировать историю СССР, видя в ней еще один пик и наивысшую точку, после Российской Империи, в развитии исторического процесса. СССР нередко воображается как измененная и адаптированная к вызовам ХХ века Российская Империя. В украинской историографии, особенно – в национально ориентированном и публицистическом течении доминируют иные интерпретации советской истории, а сам Советский Союз рассматривается как антидемократический политический проект, в качестве жертвы которого фигурируют, в том числе, и украинцы. С другой стороны, изучение советских версий идентичности, попытки советизации украинской идентичности и воображения украинской советской нации как особой формы украинской нации относятся к числу дискуссионных вопросов в современной украинской историографии. Если для некоторых российских историков или тех авторов, которые себя в качестве таковых склонны позиционировать, СССР фигурирует как наивысшая квинтэссенция политического опыта, то для украинских авторов Советский Союз, наоборот, ассоциируется с подавлением и репрессиями и в большей степени соотносится с общетеоретическими проблемами авторитаризма и тоталитаризма.
Проблемы формирования современных модерновых наций и соответственно роль национализма, вероятно, центральные вопросы в столь противоречивых отношениях между российской и украинской историографиями. Если в украинской историографии на протяжении 1990 – 2000-х годов вопросы истории формирования нации и развития национализма стали едва ли не центральными, то российские историки в большей степени предпочитали писать о Российской Империи, с проблемы, связанные с русской нацией и национализмом пребывали не периферии исследовательского внимания. Столь диаметрально противоположные оценки и интерпретации возникли в условиях приобщения к одним и тем же методологическим подходам, связанным с западными теория наций, национализмов и империй. В то время как в украинской историографии в центре внимания историков оказалась именно нация, то в российской империя, что вылилось в фактически игнорирование проблем русской нации и национализма вне их имперских версий. В украинской историографии Российская Империя сыграла роль внешней оболочки, критика и изучение которой помогло актуализировать проблемы формирования модерновой нации; в российской историографии интерес к империи, наоборот, содействовал маргинализации нации как объекта исследования.
Эти направления, о которых речь шла выше, могли бы стать центральными пунктами новой исследовательской программы написания новой национальной истории в России, как они стали уже в Украине, но фактически продолжают оставаться теми темами, которые, с одной стороны, вызывают редкие дискуссии между академическими научными сообществами, а, с другой, стимулируют националистическую истерию неосоветского толка в современных российских средствах массовой информации. 
Субботний Рамблер
Рекомендации
Да... серьезно
да не очень, на мой субъективный взгляд
JPG, PNG, GIF (не более 2 Мб)
1000
Ctrl+Enter для публикации комментария
Подпишись на Русторию,
не будь злюкой.
Нажмите «Подписаться на новости», чтобы читать
новости Рустории в Вконтакте.
Вконтакте
Facebook
Twitter
Спасибо, я уже подписался на Русторию
Подпишись на Русторию,
не будь злюкой.
Нажмите «Подписаться на новости», чтобы читать
новости Рустории в Вконтакте.
Вконтакте
Facebook
Twitter
Спасибо, я уже подписался на Русторию
18+
|
ИнтернетТранспортРекламаТранспортСпортПутешествияЕдаПриродаПолитикаОружиеЭкономикаИсторияЗдоровьеМузыкаНаука